| на главную | оргкомитет | новости | галерея героев | форум | карта сайта | написать нам |
|
|
|
|
|
|
Солнце с глубины небоскреба Я стремительно поднимаюсь с огромных глубин Ледовитого океана. Полутьма меняется на свет, горизонтальное положение рывком - на вертикальное. Хриплый вздох. Я просыпаюсь.Дышу все спокойнее, и страшный сон, пытаясь ухватить меня за ногу, все же остается там, в глубине. На часах пол седьмого, но уже светлеет. Начало ноября, а за окном холод и нет снега, дома тоже холод. Я всегда сплю под двумя одеялами, но все равно зябну, как сейчас. Я накрываюсь с головой и сворачиваюсь комочком, холодный нос касается теплой коленки: я хотела бы пролежать так до весны. В полудреме опять вспоминаю свой сон, он снится мне на протяжении нескольких лет, но в последний месяц - все чаще и чаще, поэтому я стараюсь так навеселиться или уработаться, чтобы не видеть снов вообще. Сегодня он опять вернулся. И, несмотря на пробуждение, все еще теребит меня. Я - солнце самой большой галактики, монолит, каждая клетка которого одинаково воспринимает окружающей мир. Вокруг - тысячи мелких соринок, которые снуют из стороны в сторону, мешая молчаливо и спокойно созерцать другие огненные шары, такие же, как я ослепительно яркие и холодные. От этого беспрерывного мелькания кружится голова, и я отрываю маленький кусочек себя, устремляя его в сторону самой суетливой песчинки. Вот он с огромной скоростью приближается к этой крохотной планетке. Все ближе и ближе - и я различаю различные цвета; все ближе - и я вижу горы и реки; все ближе - и подо мной суетятся какие-то существа; я все ближе и ближе к одному из этих маленьких обитателей никчемного, обособленного муравейника. И вот этот несчастный, щурясь, поднимает голову навстречу неизбежной гибели и, чуть-чуть приоткрыв рот, прерывисто вдыхает последний глоток воздуха. Сердце сжимается. С расстояния вытянутой руки вглядываюсь в искаженную гримасу муравьишки - он с моим, человеческим лицом. В секунду все переворачивается с ног на голову: я осознаю, что на самом деле это я - насекомое, которому уже ничегошеньки не поможет. Ты каждый день решаешь свои проблемы, плачешь, смеешься, кричишь, наконец, мучительно думаешь над тем, что кажется тебе важным. А, закрываясь в своей квартире на ключ, закрывая глаза, ты знаешь, что ждет тебя завтра?… (Я боюсь будущего). Я поднимаюсь из глубины спасительных одеял. Полутьма меняется на солнечный свет, горизонтальное положение перетекает в вертикальное. Вдох. Бегом умываться, одеваться: я опять опаздываю на работу. Мой сон остается под одеялом - он еще немного посидит там и, поджав хвост, поплетется в самый темный и страшный угол в кладовке моих страхов, но он вернется, я знаю, ночью он вернется. В понедельник город просыпается гораздо раньше и еще мучительнее, чем в остальные дни недели. В восемь часов в самом урбанизированном месте России и самом диком мегаполисе Европы начинает бешено пульсировать жизнь. Большинство дорог напичкано спотыкающимися о светофоры машинами и летящими пешеходами, которые не замечают ни светофоров, ни авто. Я втискиваюсь в желтый, слегка покосившийся автобус, старательно утрамбовывая впередистоящих своим небольшим портфелем. Около 150 таких же, как я, дышат друг другу в спины, настороженно вглядываясь в окна и ожидая своей остановки. В метро давка, час пик. Он начинается в восемь и длится весь день с небольшим перерывом на обед. Из глубин метрополитена я поднимаюсь как Конан: растрепанная, с отдавленными ногами, приклеенной к воротнику жвачкой, но все же победившая адское подземелье. Дальше геройства меньше: захожу в офис и узнаю с порога, что это мое последнее опоздание (по счету оно где-то 10-е из моих последних опозданий за месяц). Люди-бумаги-компьютер - у меня разнообразная работа. День тащится долго, но каждый раз кончается незаметно. Я сегодня не домой. Направляюсь в ночной клуб, одна. Через полчаса пребывания в клубе барабанные перепонки прекращают воспринимать звуки, чувствуешь себя дайвингистом, погрузившимся метров этак на 50. Я смотрю на свои полупрозрачные и немного дрожащие руки. Надо ли двигаться вперед? И вообще, может ли человек двигаться вперед, ведь даже самые великие когда-нибудь будут забыты, даже о самых значительных сегодняшних событиях завтра кто-нибудь скажет: "И что?". Три часа, я подзываю официанта. Несчастный кладет меню и уползает назад в подсобку досматривать свой сладкий сон. Он приползает через пятнадцать минут и легонько трогает меня за плечо, смотрит вопросительно. Он уверен: во всех грехах человечества виновата именно я…и он бы насмерть засолил меня из солонки, если бы не так сильно вымотался за этот день. Из-за перенасыщенья кожных покровов и дыхательных путей сигаретным дымом, а крови алкоголем, в половину четвертого я покидаю свой темный угол и направляюсь на работу (чтобы не опоздать). В офисе смотрю на себя в зеркало и обнаруживаю, что Лохнесское чудовище существует, а краситься у меня могут поучиться заправские трансвеститы. Хочется спать - и я открываю большое панорамное окно; на улице пусто, внизу - серый асфальт. Никогда не сделаю шаг вперед, я боюсь смерти и слишком люблю жизнь, жизнь без будущего. Я сажусь на карниз и на секунду закрываю глаза. Темно. ….Открыв их, удивленно оглядываюсь. На много-много километров вокруг, сколько хватает глаз, чужой и, в то же время, родной мне город, подо мной - многие метры. Осторожно переворачиваюсь и захожу в офис: там уже много людей, видимо, я опять опоздала на работу. Должно быть, они думают, что я не в себе, если залезла на карниз ночью, да еще и заснула там. Притихли все сразу, смотрят с любопытством, хоть бы постеснялись. Я быстро иду к двери, стараясь не смотреть по сторонам, но, дойдя до того места, где она была, понимаю, что дверь исчезла. Я озадачено оглядываюсь по сторонам - сверху вниз по позвоночнику пробегает ледяная стайка мурашек. Вокруг абсолютно неизвестное помещение, заполненное совершенно незнакомыми людьми. Глазами нащупываю дверь и, путаясь в ногах, несусь вон из чужого пространства. На улице становится еще хуже: нет машин, вообще нет транспорта - все высотки стоят в зеленой зоне, такое ощущение, что из-за нехватки места дома стали строить прямо в парке. Многие прохожие бросают на меня любопытный взгляд, и лишь одна маленькая девчушка, которую мама тянет за руку, восклицает: "Мама, это же та тетенька, которая проспала на окошке двадцать лет!". Я, не оглядываясь, продолжаю движение вперед. Удивления нет. Всё становится на свои места: я так боялась заснуть, что проспала полжизни. Озираюсь вокруг: я нахожусь в огромнейшем зеленом массиве, где ритм жизни как будто замедлился и почти остановился. Еще немного - и он пойдет вспять. Всюду женщины, неустанно следящие за своими детьми, умиротворенные пенсионеры и расслабленные компании молодых людей. Так когда-то было в Сокольниках летом. Сейчас тоже лето: август, самый насыщенный красками месяц. Я люблю август…сажусь на скамейку и, закрывая глаза, вдыхаю сконцентрированный, засахаренный запах лета - в нем нет тяжелых выхлопных газов и испарений бензина. Этот воздух пахнет детством. "Двадцать лет забытья", - думаю я, и от этой мысли становится грустно. - "Мне сорок - и в то же время двадцать. Я чувствую, что стала мудрее, как будто все двадцать лет я наблюдала за жизнью со стороны, не вмешиваясь, не препятствуя. Я помню и знаю все, что происходило в этом городе, как будто мне надолго завязали глаза, но забыли закрыть уши. И теперь с любознательностью младенца и рвением путешественника я осязаю окружающий мир". Я внимательно вглядываюсь в идущих мимо прохожих, понимаю, что они изменились. Теперь нет понятия модно: люди научились выглядеть гармонично. Произошло ли это сразу или постепенно - не знаю, но теперь практически каждый может нащупать свое, облачить свой духовный стержень в подобающую, уютную для него оболочку. Мимо проходит молодой человек в сером; вся одежда, туфли, вязанная крупной вязкой сумка имеют серо-голубой, холодный оттенок, на голове - белый берет. Ярко голубые глаза, черные, вороньего цвета волосы. Он задумчиво рассматривает девушку, оживленно шепчущую в трубку абсолютно не связанные между собой слова "Ага, а он тебе…а ты ему…вот это да!….а он что???…и ты ему, да?.. о-о". Она выглядит ярко и солнечно: радужные разноцветные гетры, бирюзовое платье с ярко-желтыми перышками на воротнике. Красный шелковый платочек на запястье .. в ухе кольцо, на котором болтается засушенный ломтик лимона. Несмотря на неправдоподобно кричащий наряд, окружающие лишь изредка заглядывают ей в глаза, чтобы улыбнуться. Они стали терпимее, они научились принимать то, чего не понимают - это лучшее, что могло случиться. Рядом на скамейку приземляется дедушка, он старше меня, он смотрит сквозь меня и не спрашивает ни о чем, он отвечает: "Как изменилось все, теперь только на улице тихо, а так все быстрее и быстрее бегут куда-то. Мы тоже были такими. Тоже… Я скучаю по машинам, помнишь, они носились по ночным автострадам, а сейчас - э-эх. Все машины загнанны в тоннели, теперь существует лишь три дороги. Подземная кольцевая (уже 10 лет как город растет только вниз, энергия земли безопаснее и экономичнее), надземная перекрестная - это развилки, развилки, куча указателей - и центральная спираль для тех, кто работает в центральных офисах, а работают многие, почти все. Пробок нет, аварий тоже: теперь магнитные поля не дают машинам прижиматься друг к другу вплотную. Едешь как в мыльном пузыре! Нет телефона, телевизора, даже магазинов не осталось - все через электронную оболочку, бывший интернет. Можно заказать свежих бананов из Марокко - и они будут у тебя через час, еще не успевшие остыть от жаркого африканского солнца. Казалось бы, работы быть не должно, все же компьютеризировано, ан нет: ее все больше и больше. Теперь всё работает круглосуточно. А люди живут посменно: половина спит днем, половина ночью. Мировая экономическая система - один огромный высокочувствительный организм… Хочешь жить - умей вертеться". Я хочу что-нибудь сказать, но он прикрывает глаза и тихонько покачивает головой - не надо говорить то, что все и так знают. Я встаю и медленно иду дальше. Похоже, что прежний принцип "Честь, месть и солидарность" сменился на "Честность, индивидуальность и толерантность". Я ощущаю себя счастливой и одинокой. Мир вокруг определенно стал лучше, но можно ли жить в идеальном мире без тех, кто скрашивал плохой мир раньше? Я вспоминаю самых близких. Где они, как они, можно ли их найти? Ноги сами несут меня в метро, но, зайдя внутрь, я понимаю, что попала в паутину подземных музеев, между которыми циркулируют стилизованные под различные эпохи поезда, тоже своего рода музеи. На Курской, где я сейчас, открыта галерея исторической фотографии. Плаваю глазами по разноцветным снимкам, какие-то из них я уже видела, какие-то, как мне кажется, не имеют ценности. Взгляд останавливается на одной фотографии: зима, падает снег, на малюсеньком карнизе предпоследнего этажа высотки спит худенькая девушка, на вид лет двадцати пяти. Она одета в какие-то лохмотья, припорошена снегом, но улыбается во сне. Я оглядываю себя с ног до головы: боже, я как худшая из бродяг, почему же никто не сторонится меня? Хочу рассмотреть фото и подхожу ближе, слегка дотрагиваюсь до плеча стоящей впереди женщины. Она оборачивается и я, отступая, оступаюсь, неуклюже плюхаясь на зад, снизу созерцаю знакомое, но повзрослевшее лицо. Сегодня день неожиданных встреч и фантастических открытий. Она очень изменилась, но я бы узнала улыбчивую мину моей подруги и за десять километров. Она неуклюже поднимает меня и, слегка сжимая мою руку, проводит через несколько залов. Мы выходим с бывшей Чкаловской в город. - Не будили, боялись, что от шока не оклемаешься. Ты есть хочешь? - начинает она разговор. - Да. - Я знаю тут одно место, пойдем. Осторожно подталкивая вперёд, она ведет меня к маленькому двухэтажному зданию. Мы молчим, но не из-за того, что нечего сказать. Она обращается со мной бережно, как с хрупкой старинной китайской вазой. Мне кажется, она боится, что я опять исчезну. Проходим по лестнице на крышу, где расположилось открытое летнее кафе. Садимся за центральный столик. - Расскажи о себе, - полушепотом прошу я. - С того времени, как мы не виделись, столько всего произошло, что я даже не знаю с чего начать. Лучше о старом: я продолжаю писать хокку. Вот послушай: "За окном дождь, а в комнате стул". Морщишься? Зря... Где твое мышление по ассоциациям? Помнишь Верку, она сказала: это хокку о том, что у каждого должен быть дом, свой дом, куда он мог бы вернуться, если остальные не поняли или послали. А мне кажется, что оно о движении. Если хочешь динамики, иди туда, где дождь, ведь когда-нибудь он закончится - и будет солнце, а стул никогда не изменится, не превратится в стол. Ну, ты лучше спрашивай, а то я не знаю о чем рассказывать, мне кажется, ты и так знаешь все". Я улыбаюсь, мне тоже так кажется. Она все та же, ей всегда четырнадцать, даже в сорок четыре. - Как поживает Пушкин? - Кто? - Ну, поэт был такой, помнишь? - Так же, прошло 20, а не 2 млн. лет, хотя даже через пару-тройку миллиардов он будет с нами… Он как австралопитек, не все представляют как он выглядел, но то, что он был, знают все. - У тебя есть дети? - Мальчик, Алешка. Алён, я его в честь тебя назвала. - Сколько ему? - Пять, но иногда такие перлы выдает, умрешь. - А о чем он мечтает, о чем сейчас мечтают дети? - О том же: летать как птички, забираться на небоскребы как спайдермены и управлять большими-большими кораблями. - А любовь? О ней все еще поют? - Куда ж без неё? О чем же еще петь! Странная ты, как с планеты другой. Любоff по-прежнему блуждает по этой заброшенной планете, просто если раньше, чтобы влюбиться, ты должна была рассмотреть всех неженатых богатых ровесников противоположного пола своего цвета, то теперь все проще. Если ты любишь человека, просто любишь за что-то субъективное - люби. Это твой выбор. Я опускаю глаза. Я вспоминаю, что и у меня есть такой человек, которого я, не остыв, потеряла из-за собственной скромности, гордости и глупости. Я не романтик и не люблю традиционных вечеров при свечах и пошлых красных роз. Очень мало тех, кто умеет приоткрыть дверь в сказку. Я знала такого одного. - Ты общаешься с кем-нибудь из наших общих…? - Да, он живет все там же на Арбате, один, все так же рисует… Стал неплохим архитектором. Не могу рядом с такими неординарными личностями долго находиться, начинаю себя посредственностью чувствовать, для меня это удар. Есть твои люди, они понимают без слов. И хоть они ничего тебе не должны (вообще, по большому счету, никто никому не должен) и все же они всегда греют тебя. Я благодарно улыбаюсь. - Хочу увидеть своими глазами, издали. Можно? - А мне-то что, это не мой зверек. Идем, я тебя до дому доведу, а там что хочешь делай. Мне на работу через час. Я теперь эколог. А ты говорила - не выйдет из меня никого, кроме дворника. Вот тебе и рыжий жилет! Болтая о пустяках и дурачась, мы двигаемся по широкой аллее. Хорошо когда есть друзья. Идем, а Тоньку как будто прорвало: она рассказывает мне про новую власть, которая стала гораздо мощнее и критичнее, хотя количество чиновников сократилось раз в десять. Прекратился беспредел в прессе: всех "журналюг-истериков" выгнали или заставили писать о позитиве. Позитива вообще стало больше, поэтому появляются все более экстремальные развлечения. Люди ищут адреналин в спорте. Куча кислородных баров повсюду - они полностью заменили алкоголь. Социальные пособия сильно выросли, и ты можешь не думать о старости. Прям-таки идиллия! Мы незаметно подходим к знакомому дому. Он отреставрирован и сверкает как новенький, хотя я не заметила на улице ни одной грязной постройки. Тонька уходит, оставляя меня под спокойным вечерним солнцем. Я сижу долго, без всяких мыслей, улыбаясь голубю, важно расхаживающему по тротуару. Встаю, набирая побольше воздуха, открываю дверь в подъезд и нос к носу сталкиваюсь с ним. Смотрю в знакомые, растерянно улыбающиеся глаза цвета черного кофе. Щеки загораются и сердце заливает теплое, волнующее ожидание. Я тону в море разнообразных чувств, без спросу ворвавшихся внутрь. Я - солнце. Инстинктивно закрываю глаза. ...И плавно всплываю с глубины маленького и теплого моря. Красивейший рассвет озаряет столицу. Я сижу на карнизе предпоследнего этажа ранним декабрьским утром в одной блузке и любуюсь рождением нового дня. Осторожно переворачиваюсь, карниз издает скрипучий звук. Сердце ухает вниз с огромной высоты, в глазах темнеет, ноги отнимаются… я уже полметра ползу по знакомому офису, старательно цепляясь за ворсистый ковролин. Беру из принтера чистый лист и пишу. Надевая пальто, кидаю на стол директора заявление об отпуске за свой счет. Один шаг остался до счастья - мы сами можем строить свою жизнь. Выхожу на улицу: ощущение эйфории сменяется глубокой насыщенной удовлетворенностью, а нужно ли что-то менять, может, для начала достаточно самой измениться? Немного, стать терпимее к соседям, не завидовать тем, кто добился большего, не считать чужие деньги, помогать тем, кто просит о помощи и кому ты можешь помочь. Самой меняться сложнее, чем менять все вокруг, но попробовать стоит. Иду по Арбату к дому, который столько раз видела и во сне, и наяву, смотрю вокруг. Я вижу свой мир, живущий, живой. Мир, имеющий право на будущее, скорее всего, не такое, как вижу я, и может быть, не такое, каким его представляете вы, достойное будущее. Этот мир для каждого…и его очень просто увидеть, очень, надо лишь однажды решиться и вылезти из-под одеяла. |
|
| |